Elegant black

"Старуха услышала  шаги.  Давным-давно  она  привыкла  узнавать  его  по шагам... Да и как же ей было не научиться распознавать слухом даже  издали  поступь сына? Пятьдесят с лишним лет назад она - тогда молодая и  красивая казачка, - отрываясь от домашней работы, стряпни, с  восторженной  улыбкой
прислушивалась к тому, как неуверенно, с  перерывами  шлепают  по  полу  в  соседней  горнице  босые  ножонки  ее   первенца,   ее   единственного   и ненаглядного Яшеньки, ползунка, только что научившегося ходить. Потом  она слышала,  как  вприпрыжку,  с  пристуком,  топочут  по  крыльцу  ножки  ее маленького Яшутки, возвращающегося  из  школы.  Тогда  он  был  веселый  и  шустрый,  как  козленок.  Она  не  помнит,  чтобы  в  этом   возрасте   он когда-нибудь ходил,  -  он  только  бегал,  и  бегал-то  не  просто,  а  с  рискоком, вот именно как козленок... Тянулась жизнь - как и у  всех,  кто живет, - богатая длинными горестями и бедная короткими  радостями;  и  вот она - уже пожилая мать - недовольно вслушивается по ночам в легкую, как бы  скользящую походку Яши, стройного и разбитного парня,  сына,  которым  она  втайне гордилась. Когда он  поздно  возвращался  с  игрищ,  казалось,  что  чирики его почти не касаются половиц, - так легка и стремительна была  его  юношеская  поступь.  Незаметно  для  нее  сын  стал   взрослым,   семейным  человеком. Тяжеловесную  уверенность  приобрела  его  походка.  Уже  давно  звучат по дому шаги хозяина, зрелого мужа, почти старика,  а  для  нее  он  по-прежнему Яшенька, и она часто видит его во сне маленьким, белобрысым  и  шустрым мальчуганом...
   Вот и теперь, заслышав его шаги, она спросила  глуховатым,  старушечьим
голосом:
   - Яша, это ты?
   Сын не отозвался ей. Он постоял возле двери и вышел во двор,  почему-то  ускорив шаги. Сквозь дремоту старуха подумала: "Хорошего казака я родила и  доброго хозяина, слава богу, вырастила! Все спят, а он на  баз  пошел,  по  хозяйству хлопочет". И горделивая материнская  улыбка  слегка  тронула  ее
бесцветные, высохшие губы...
   С этой ночи в доме стало плохо...
   Старуха - немощная и бессильная - все же жила; она просила хоть кусочек  хлеба, хоть глоток воды, и Яков Лукич, крадучись проходя по сенцам, слышал ее задавленный и почти немой шепот:
   - Яшенька мой! Сыночек родимый! За что же?! Хучь воды-то дайте!
   ...В просторном курене все домашние избегали бывать. Семен  с  женой  и  дневали и ночевали во дворе, а жена Якова Лукича, если хозяйственная нужда заставляла ее бывать в доме, выходила, трясясь  от  рыданий.  Но  когда  к  концу вторых суток сели  за  стол  ужинать  и  Яков  Лукич  после  долгого  безмолвия  сказал:  "Давайте  пока  это  время  переживем  тут,  в  летней  стряпке", - Семен вздрогнул всем телом, поднялся  из-за  стола,  качнулся, как от толчка, и вышел...
   ...На четвертый день в доме стало тихо. Яков Лукич  дрожащими  пальцами  снял замок, вместе с женой вошел в горенку, где когда-то  жила  его  мать.  Старуха лежала на полу около порога, и случайно забытая на лежанке  еще  с зимних  времен  старая  кожаная  рукавица  была  изжевана   ее   беззубыми
деснами... А  водой  она,  судя  по  всему,  пробавлялась,  находя  ее  на подоконнике, где сквозь прорезь ставни перепадал легкий, почти  незаметный для глаза и слуха дождь и,  может  быть,  ложилась  в  это  туманное  лето роса..."

Шолохов. "Поднятая Целина".
Уже все сотни раз сказано и написано.